Татьяна Киященко
В одном из сёл нашей области эта история любви передаётся из поколения в поколение. Это история о доброте и чуткости, о любящем женском сердце, вынесшем и голод, и страдания, и горечь потери, но не утратившем способности сочувствовать и помогать людям, о том, как отданная другому частица тепла и добра вернулась и обернулась сторицей.
В Белоруссии тяжелораненого рядового подобрали выходившие из окружения солдаты. Вышли к партизанам. Почти три года воевал солдат в белорусских лесах в партизанском отряде. Был он много раз на волосок от смерти, голодал и холодал, но помогала ему и сохраняла в трудную минуту вера в победу, в людей, в свою страну. А может быть, берегли его любовь и надежда…
…Хлеба в тот год удались на славу. Радоваться бы да радоваться, но стояли люди у хлебного поля, вытирали слёзы, махая вслед уходящим на фронт мужьям, отцам и братьям. Среди них, прижимая к себе троих детей, стояла Ксения. А потом — с раннего утра и до позднего вечера убирали хлеб, а ночью — домашняя работа. И всё ждала, ждала долгожданную весточку. А её всё не было. Так и жили.
Перед октябрьскими праздниками пришла пораньше с работы, поставила тесто — побаловать ребятишек пирогами. Только стала тесто месить — стук в дверь. Выглянула — во дворе стояла почтальон Маруся, молча подала ей письмо. Глазами, ничего не видящими от внезапно охватившего её страха, увидела — не треугольник, значит — похоронка. Протянула руку за бумагой и упала в обморок. Последнее, что помнит — крик дочери.
«Вот и осиротели мы, детушки», — гладила спящих детей по кудрявым головкам, а слёзы всё катились и катились по щекам. Говорила себе: «Нет его больше, нет»! А сердце стонало и, обливаясь кровью, твердило: «Живой он, живой»! Вспоминались счастливые дни. А теперь? Как жить дальше? И потянулись дни один чернее другого. Но никто днём не видел её слёз, и лишь тёмная ночь знала её муки и страдания.
Осень 44-го выдалась холодной и дождливой. В колхозе копали картошку. Ксения шла домой мокрая и уставшая. Её дом стоял в самом конце деревни, маленький, крытый соломой. Собирались с мужем новый строить, брёвна заготовили, да так и лежали они, напоминая о той прошлой жизни. Возле калитки кто-то окликнул, оглянулась — женщина-цыганка, а с нею семеро детей. Старшему лет десять, а младший — на руках. «Всё село прошли, пусти переночевать». А у Ксении самой трое.
Открыла дверь — заходите. Из печи вынула чугунок картошки: «не обессудьте, больше угостить нечем». Поели, постелила на полу соломы, быстро уснули замёрзшие и уставшие от ходьбы дети. Рядом с белыми головками лежали вперемежку чёрные. Долго молча сидели возле них две женщины, русская и цыганка, вытирали слёзы, вспоминая каждая своё.
А утром, выходя из приютившего их дома, взяла цыганка Ксению за руку: «Как поставишь пасху на стол, так придёт в твой дом хозяин». Полными слёз глазами смотрела ей вслед Ксения, знала — больше нечем отблагодарить цыганке. «Спасибо, и вам удачи», — только и смогла прошептать, а потом долго плакала, уткнувшись в скирд соломы, чтобы не слышали дети.
Как-то незаметно подошла весна сорок пятого. Всё чаще и чаще женщины поговаривали о том, что скоро война закончится, и вернутся их мужья. Ксения старалась отойти в сторонку, ей говорить не о ком, ждать некого. А сердце, ожидая чего-то, обмирало, веря в лучшие дни.
Подошло Святое Воскресенье. Вернувшись из церкви, поставила пасху на стол, пробежала глазами по чисто убранной избе. «Вот и у нас праздник», — тяжело вздохнула. Зашевелилась на кровати дочка, что-то лепетал во сне младшенький. Забылась Ксения во сне. Разбудил скрип открываемой двери, подняла голову – в дверном проёме стоял мужчина в солдатской форме. Не узнала, сердцем почувствовала — он, долгожданный, выстраданный и выплаканный её сердцем. Закрыла глаза: «Да ведь это сон, сон». В голове зашумело, грудь сдавила тяжесть утраты.
А «сон» уже обнимал проснувшихся детей. Громко заплакал младший, не помнящий отца, да и старшие испуганно таращили на «чужого дядю» с перевязанной рукой ещё спящие глазёнки. А Ксения рыдала, уткнувшись в пахнущую порохом и лекарствами шинель мужа.